Сегодня и вчера

Более человечный из них или, может быть, более заботливый о том, чтобы его живой товар не сделался непригодным, помещал пленную за собой на коне; обыкновенно же пешком на привязи, нужно было совершать эту дальнюю дорогу. А потом в ясыре ее, когда-то богатую и привыкшую повелевать барыню, ожидала тяжелая и унизительная доля невольницы гаремной. Тем не менее, подобная участь была еще сноснее тяжелых работ, невольных странствований в Азию или Африку, — сноснее, но безнадежнее: ибо такая женщина, если она умела снискать себе любовь и расположение татарской семьи, с которою связала ее судьба, теряла чрез это надежду когда-либо получить свободу, хотя бы ценою относительно громадного выкупа. Татарин или турок подобную находку считал за особый род благословения Божия и вместе с тем за капитал, который в случае бедствия может быть ему возвращен с излишком. Несчастная «бранка» принуждена была выжидать дипломатических соглашений между Крымом, Портой и Польшей, в силу которых могла бы добиться свободы.

На рассвете 22 числа гетман перешел Москву-реку у Новодевичьего монастыря и напал на Пожарского; бой продолжался с первого часа по восходе солнечном до осьмого и грозил окончиться дурно для Пожарского, он был уже придвинут к Чертольским воротам и, видя, что русская конница не в состоянии бороться с польскою, велел всей своей рати сойти с коней, но при этой перемене строя русские люди едва могли сдерживать натиск неприятеля. А на другом берегу ополчение Трубецкого стояло в совершенном бездействии: козаки спокойно смотрели на битву и ругались над дворянами: «Богаты пришли из Ярославля, отстоятся и одни от гетмана», - кричали они. Но не могли спокойно смотреть на битву головы тех сотен, которые были отделены к Трубецкому из ополчения Пожарского: они двинулись на выручку своих

По приезде шлюпки, на которой была Тараканова, к кораблю, на которой должно было ей взойти, спущены были для нее великолепные кресла, на которых она и была поднята на корабль… Но едва взошла она на корабль, как наложили на нее железы. Тщетно упрашивала она Орлова сжалиться над нею, называя его еще все именем супруга. Тщетно бросалась ока к ногам его, орошая их слезами. Варвар даже не удостоил ее ответа. Ее спустили в трюм корабля, и на утро корабль отправился в Россию. По приезде в С.-Петербург несчастная Тараканова заключена была в крепость, и с нею обращались самым жестоким образом. Чрез 6 лет после сего воды Невские положили предел ее несчастиям: она утонула в тюрьме своей.

Я. М. Юровский: «Я распорядился, чтобы спустились люди и велел, чтобы все были готовы, и что каждый, когда будет подана команда, был на своем месте. Николай, посадив Алексея, встал так, что собой его загородил. Сидел Алексей в левом от входа углу комнаты, и я тут же, насколько помню, сказал Николаю примерно следующее, что его царственные родственники и близкие как в стране, так и заграницей, пытались его освободить, а что Совет рабочих депутатов постановил их расстрелять. Он спросил: “ЧТО?” и повернулся лицом к Алексею, я в это время в него выстрелил и убил наповал. Он так и не успел повернуться лицом к нам, чтобы получить ответ. Тут вместо порядка, началась беспорядочная стрельба. Комната, хотя и очень маленькая, все однако могли бы войти в комнату и провести расстрел в порядке. Но многие, очевидно стреляли через порог, т. к. стенка каменная, то пули стали лететь рикошетом, причем пальба усилилась, когда поднялся крик расстреливаемых...»

Несмотря на предпочтение духовного рождения плотскому, у русских долго было в обычае, кроме христианского имени, иметь еще другое прозвище или некрестное имя; обычай этот водился в удельные времена между князьями, которые, кроме крещеного имени, всегда имели еще княжее старославянское и более были известны под последним. В XVI и XVII веках мы встречаем множество имен или прозвищ, которые существовали вместе с крещеным именем и употреблялись чаще последнего, так что и в деловых бумагах назывался человек не христианским своим именем, а прозвищем; напр., Первый, Смирный, Девятый, Злодей, Козел, Паук, Русин, Злоба, Шестак, Неупокой, Нехорошко, Беляница, Дунай, Май, Поспелко, Роспута, Мясоед, Кобяк. Даже священники носили такие имена. Иногда было три имени: прозвище, и два крещеных имени — одно явное, другое тайное, известное только тому, кто его носил, духовнику, да самым близким.

В ряду Высочайших Особ, в течении с лишком ста лет начальствовавших Измайловским полком, или состоявших в нем по спискам, видим трех Императоров, трех Императриц, пятерых Великих Князей и одного из Государей иностранных: ныне царствующего в Бельгии Короля Леопольда I, числившегося Полковником Измайловского полка в конце прошедшего и в начале нынешнего столетий, в бытность свою Принцем Саксен-Кобургским. — Из военных генералов и гражданских чинов первых двух классов, встречаемых в списках полка, находятся: Кавалеры ордена Св. Георгия 1 класса — Граф Панин и Князь Николай Васильевич Репнин; Генерал-Фельдмаршалы Ландграф Людвиг Гессен-Гомбургский , Граф Разумовский , Князь Репнин и Кейт, — последний Прусской службы; Генерал-Аншефы — Бирон, Суворов , Граф Панин и Бибиков; Генералы от Кавалерии — Барон Винцингероде, Князь Васильчиков, Потапов, Граф Орурк; Генералы от Инфантерии — Граф Зубов, Арбенев, Князь Сибирский, Граф Милорадович, Граф Эссен, Балашев, Князь Шаховской, Сукин, Бахметев, Князь Щербатов, Башуцкий, Демидов, Граф Комаровский, Храповицкий, Бистром, Ушаков, Княжнин, Перовский, Кавелин, Анненков...

«По приходе на ночлег (30 октября) нам была объявлена дневка, — разсказываег Д. Н. Казин,—каждый из нас утешался мыслью приютиться на целый день в теплой избе и, укрепясь, по возможности, небогатыми запасами военной провизии, бодро пуститься за бежавшим неприятелем. В этих сладких мечтах заснул я, вместе с 18-ю товарищами нашего батальона, квартировавшими по недостатку помещений в одной избе: как вдруг утром на рассвете, 31 октября, мы по звуку барабанов, бивших без умолка тревогу, поднялись все разом и, не зная причины, в несколько минут были на улице. Первый предмет, бросившийся нам в глаза, был полковой командир наш, разговаривавший с партизаном Фигнером, привезшим известие о появлении неприятельской колонны в двух верстах от главной квартиры и приказание фельдмаршала нашему полку: «идти к той колонне навстречу, оттеснить и, буде сил хватит, порешить участь ее по тогдашнему обыкновению». Исполняя повеление светлейшего, полк наш в несколько минут готов быль к выступлению: но в каком направлении должно было двинуться ему для встречи с французами, этого и сам Фигнер наверное определить не мог, потому, что после получения в главной квартире известия о появлении неприятеля, до сбора нашего полка, прошло более 4-х часов времени, в которое неприятель легко мог переменить свою дирекцию»

В течение всего продолжительного периода, когда Москва была постоянно Царской резиденцией, приложение Государственной печати к актам, исходившим от Верховной власти, имело несравненно большее значение, чем в иных странах: печать заменяла подпись Царя, а Дьяк скреплял. Согласно требованиям Восточного этикета, Русский Царь, Великий Князь Московский, мог брать в руки лишь скипетр или меч, но никогда перо. Потому-то не сохранилось ни одного автографа даже Царя-грамотея Иоанна IV Грозного, которому Царский титул был поднесен Восточным Духовенством. Остается возможным предположить, что подобного автографа никогда и не существовало и что в своей остроумной и тонкой полемике с Иезуитом Поссевиным и Князем Курбским, Иоанн IV, дабы не отступать от установленного обычая, прибегал к диктовке.

Битва в садах Салты 1 бат. Дагестанского полка был уже введен весь в дело и все далее и далее подвигался по оврагу, не обращая внимания на неимоверные затруднения им встреченные; хотя действием нашей артиллерии и были разбиты верхние этажи домов, но нижние совершенно остались целыми, представляя каждую саклю отдельною крепостью, причем узкие и едва проходимые сообщения между ними были заложены камнями, так что наши солдаты должны были руками разламывать стены, дабы проникнуть в каждую саклю; между тем неприятель из всех отверстий нами невидимых и даже из-под земли поражал убийственным огнем наших храбрых солдат, а сверху совершенно засыпал камнями. Читать дальше...

Знаменитому воеводе, князю Михаилу Скопину было не более 24 лет от роду. В один год приобрел он себе славу, которую другие полководцы приобретали подвигами многолетней жизни, и, что еще важнее, приобрел сильную любовь всех добрых граждан, желавших родине успокоения от смут… В то время, как спокойные граждане терпеливо дожидались кончины престарелого Шуйского, чтобы законно возвести на престол своего избранника, чистого от нареканий в искательствах властолюбивых, не хотел спокойно дожидаться этого рязанский воевода Прокопий Ляпунов, не умевший сдерживать своих порывов, не сознававший необходимости средств безукоризненных для достижения дели высокой, для прочности самого дела. Ляпунов отправил к Скопину послов, которые поздравили его царем от имени Ляпунова и подали грамоту, наполненную укоризнами против царя Василия. Скопин разорвал грамоту и приказал схватить послов, но потом отпустил их обратно в Рязань, не давши знать об этом в Москву. Этим воспользовались злые люди, чтобы поселить недоверие в душе Василия Ивановича Шуйского к его племяннику.

На основании этих исторических указаний следует признать, что св. Владимир может быть изображен человеком среднего росту, с круглым, но не полным лицом и прямым носом, с голубыми глазами и густыми бровями, по подобию Святослава, с небольшою, круглой, пушистой бородой и с несколько продолговатыми, спускающимися до плеч волосами, в украшенной камнями и жемчугом шапке в виде клобука с меховым околышем или в византийском венде — в виде широкаго обруча, украшенного камнями, но без верха круглого, составлявшего, по свидетельству Анны Комнин, принадлежность только императора; в багряном плаще и в красных сапогах, с четвероконечным крестом в приподнятой правой руке и с приложенною к груди левою рукою, — в возрасте или 30-летнем, в каком он был во время своего крещения, или в 57-летнем, в котором он скончался. Конечно, на иконных изображениях приличнее писать св. Владимира не в шапке; а с открытою головой, или в венце и с взором, устремленным к небу.

Поднявшись на Урал, разделяющий Европу от Азии, Его Высочество на самой вершине любовался разнообразием гор Сопровождаемый свитою и последуемым множеством народа, он быстро поднялся до вершины сопки, на которой приветствуем был народом, покрывшим со всех сторон гору, многократным “ура!”. Вершина горы от почвы составляет около 500 футов. Отдохнув несколько, спустился поспешно вниз, несмотря на крутизну склона. Сим заключился незабвенный день пребывания Его Высочества в Златоустовском заводе.

Обязанности Главного начальника Кавказского края Стоит взглянуть на карту, чтоб убедиться, что доколь соединяет Россию с Закавказьем один узкий перешеек, местами не шире двух или трех сажен, до того мы не можем отвечать за спокойствие и прочность нашего владычества. Из сего следует, что необходимо покорение враждебного нам населения Кавказа. Но это покорение следует исполнить не одним оружием, напротив того действовать осторожно неторопливо, и так чтоб куда достигнем, от толь не возвращаться не став твердой ногой

...Портрет очень красноречив и дополняет наше представление о том, что за человек был названный Дмитрий. Всматриваясь на этом портрете в черты лица его, нельзя не видеть личности очень не симпатичной, не внушающей доверия... Если справедливо, что физиономия есть вывеска души, то нельзя сказать, что физиономия, которую передал Лука Килиан, выражала благородную, честную душу. Самозванец некрасив, но не это — порок его физиономии. Много есть людей не красивых по формам, но привлекательных по выражению лица, глаз, рта, улыбки и проч. О названном Дмитрии, по передаче Луки Килиана, никак нельзя этого сказать.

Храбрость же подчиненных их то произвела, что оный весь арьергард в замешательство и бегство обратили, так что уже ему не осталось ни способу, ни нужды с тяжелою кавалериею и пехотою его догнать. Для чего он прошел город Берлин к стороне Шпандоу перед лесом, сквозь которой неприятельской арьергард гнан был, на лежащих высотах занял тою с ним посланною командою пост и поручил его содержать до повеления генералу-майору Гоугребену, с тем наставлением, чтоб он как был подпорою в возвращении наших легких войск, так охранял бы Берлин со стороны Шпандоу от неприятеля и от разграбления жителей в нем.